Набатное утро: Александр Невский Лидия Обухова

У нас вы можете скачать книгу Набатное утро: Александр Невский Лидия Обухова в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Лидия Обухова - Доброслава из рода Бусова Маленькая повесть о жизни древних славян-антов в эпоху войн с готами, во "время Бусово". Лидия Обухова, Александр Титов - Лермонтов Произведения, включённые в книгу, посвящены Михаилу Юрьевичу Лермонтову и охватывают всю жизнь великого поэта.

Лидия Обухова - Лилит В повести, содержащей явные отсылки к шумерскому эпосу, описан контакт инопланетных пришельцев с первобытными людьми Земли, увиденный глазами последних.

Лидия Обухова - Любимец века. Лидия Обухова - Набатное утро Историческая повесть, посвященная эпохе и личности Александра Невского. Хотя понятия единой России тогда еще не существовало, битвы со шведскими и немецкими захватчиками, которые возглавил Александр Невский на северо-западных рубежах русских земель, были делом общенациональным.

Летом того же года Александр нанес поражение семи литовским отрядам, нападавшим на северо-западные русские земли, в отбил Торопец, захваченный Литвой, уничтожил литовский отряд у озера Жизца и, наконец, разгромил литовское ополчение под Усвятом. Успешные военные действия Александра Невского надолго обеспечили безопасность западных границ Руси, но на востоке русским князьям пришлось склонить голову перед гораздо более сильным врагом — монголо-татарами. В хан Батый , правитель западной части монгольской державы — Золотой Орды, вручил ярлык великого князя владимирского на управление покоренными русскими землями отцу Александра — Ярославу Всеволодовичу.

Великий хан монголов Гуюк призвал великого князя в свою столицу Каракорум, где 30 сентября Ярослав неожиданно скончался по общепринятой версии, он был отравлен. Тогда в Коракорум были вызваны его сыновья — Александр и Андрей. Пока Ярославичи добирались до Монголии, сам хан Гуюк умер, и новая хозяйка Каракорума ханша Огуль-Гамиш решила назначить великим князем Андрея, Александр же получал в управление опустошенную южную Русь и Киев.

Лишь в братья смогли вернуться на родину. Невский в свои новые владения не поехал, а вернулся в Новгород, где тяжело заболел. Приблизительно в это время, римский папа Иннокентий IV направил к Александру Невскому посольство с предложением принять католичество, якобы в обмен на свою помощь в совместной борьбе против монголов. Это предложение было отвергнуто Александром в самой категоричной форме. Воспользовавшись этим обстоятельством и решив отстранить от великого княжения Андрея Ярославича, Батый вручил ярлык великого князя Александру Невскому, который был срочно вызван в столицу Золотой Орды Сарай.

Но младший брат Александра, Андрей Ярославич, поддержанный братом Ярославом, тверским князем, и Даниилом Романовичем, галицким князем, отказался подчиниться решению Батыя. Для наказания непокорных князей Батый посылает монгольский отряд под командованием Неврюя т. Позднее, в Ярослав Ярославович был приглашен на княжение во Псков, а в — в Новгород. Но Александр, вновь посадив в Новгороде Василия, жестоко наказал дружинников, не сумевших защитить права его сына — они были ослеплены.

Новый золотоордынский правитель хан Берке с ввел на Руси общую для покоренных земель систему обложения данью. Это вызвало возмущение новгородцев, которых поддержал князь Василий. В Новгороде началось восстание, продолжавшееся около полутора лет, в течение которых новгородцы не подчинялись монголам. Александр лично навел порядок, казнив наиболее активных участников волнений. Василий Александрович был схвачен и заключен под стражу. Новгород был сломлен и подчинился приказу посылать дань в Золотую Орду.

Новым новгородским наместником с стал князь Дмитрий Александрович. В вспыхнули волнения в суздальских городах, где были перебиты ханские баскаки и выгнаны татарские купцы. Чтобы умилостивить хана Берке, Александр Невский лично отправился с дарами в Орду.

Хан удерживал князя подле себя всю зиму и лето; только осенью Александр получил возможность вернуться во Владимир, но по дороге занемог и 14 ноября в Городце скончался. Тело его было погребено во владимирском монастыре Рождества Богородицы. Лес был густой, ели перемеживались чистыми березнячками, будто хозяйка развесила льняные полотна. Дни стояли погожими, бездождевыми, под ногами хрустел сухой мох и лукавыми черно-синими зрачками выглядывали из черничника поспевающие ягоды.

Онфима так и тянуло нагнуться, пообщипать кустик, бросить горсть в рот. Дома он слыл сластеной: То, что теперь, удерживаясь, проходил мимо, по-мужски безразлично топча сапогом прельстительные ягоды, приподнимало его в собственном мнении. Для срубов не пойдет.

Дерев много, а места бедные! Верст за шесть от устья Тосны, у крутой излучины ижорянские лодки пристали к берегу. Меж могучих сосен протекал ручей, промыв лощину, достаточную для нетесного движения и конных и пеших.

Почва здесь была твердая, известковая; копыта оставляли белые следы. Чем ближе к устьям Ижоры и Ижорянки, тем чаще по оврагам и на ветвях попадались сторожевые. Чуть не вплотную к шведам уже который день они передавали друг другу птичьими голосами малейшую тревогу. Рать Александра Ярославича подбиралась к шведам невидимо, неслышимо, готовясь ударить в час, подсказанный ижорянскими соглядатаями.

Лошади с копытами, обмотанными пучками трав, двигались как призраки. Пелгусий и князь шли за передовыми, чутко замечая изменение тропы. Ее торили по правому берегу, опасаясь оступиться в заросшую осокой торфяную воду. Последний порубежный разведчик вполголоса, а больше знаком, дал понять Пелгусию, что у шведов все спокойно. Он внезапно выглянул как леший из неглубокого овражка, сплошь в орешнике и ольхе. Поярковый колпак был тоже обмотан ореховой ветвью. Рука Онфима сама потянулась перекреститься — так диковин казался ему облик лесовика А вот как Онфим очутился далеко впереди витебского ополчения, чуть не рядышком с князем, он и сам не возьмет в толк.

Увлекло ненасытное любопытство, ноги, которым все бы бегать без устали да скакать через кочки. Он с самого начала держался поближе к Якову-полочанину. Тому, должно быть, отец шепнул что-то на прощанье: Так и получилось, что, когда Александр Ярославич опередив всех, вышел к овражку, отделявшему лесную глухомань от шведского стана, рядом с его ближними, бок о бок со стремянным Ратмиром был и Онфим.

Еще на привале, откуда ни ржанье, ни голоса не могли выдать новгородцев, был подгадан для удара ленивый послеобеденный час. Хоронясь в путанице обильно смоченных росою кустов, русская рать терпеливо наблюдала суету шведского лагеря. Кашевары черпали кожаными бадейками ижорскую воду для котлов; по пологому берегу стремянные вели на водопой мохноногих грудастых коней под богатыми чепраками.

Онфим нащупал в холщовой суме, притороченной к поясу, маменькин сухарик, неслышно погрыз жадными зубами. Оборони бог обломить сучок или подать голос! Не сетуя больше на задержку, Онфим со старательностью вглядывался в шведский стан.

Ни одежда свеев, ни их полосатые шатры не были в диковинку купеческому сыну. Да и обилье парусов видывал он на Двине, когда те толпились у витебского вымола. Правда, мирные торговые ветрила не имели столь зловещей окраски, черной и коричнево-багровой. Их высокие выгнутые носы несли на себе тела морских дев или фигуры святых, а не медные звериные головы, не злых крылатых змеев.

Однако к устрашению Онфимов глаз скоро притерпелся, и все закоулки между шатрами стали казаться ему знакомыми, словно он исходил их ногами Пища была сварена, костры сами собою погасали в головешках. Послеобеденное солнце клонило свеев ко сну. Шел шестой дневной час, считая от восхода, и двенадцатый — от полуночи. Воскресенье, день поминовения Кирика и Иулиты. На реке, хоть кормщики и держали паруса натянутыми, ожидая попутных порывов, стояло безветрие, великая летняя тишь.

Шнеки с полуобвисшими полотнищами отражались в воде, как в гладком льду, неподвижно и сонно. Лишь вокруг Александра Ярославича все плотнее сбивался невидимый ком душевного напряжения. Приучив себя с самых ранних лет к узде и осмотрительности, сейчас, подав наконец долгожданный знак приступа и едва не на крыльях перелетев вместе с конем воздушное пространство между русской засадой и шведским станом, он разом забыл осторожность, отринул ее.

Сердце словно растопилось в груди, в каждую жилку проник горячий ток, и он стал тем, кем был рожден: Опасения Ульфа Фаси оправдались. Необстрелянные скандинавские ополченцы, полные суеверий, привыкшие в бесконечно долгие ночи выискивать в сполохах полярных сияний либо огненный след коней Вотана, либо сонмы духов, которые движутся вереницей и освещают себе небесную дорогу — были ошеломлены внезапно обрушившимся на них нападением!

Призраки, вскормленные фантазией саг, вдруг ожили. Неважно, что это случилось при блеске летнего солнца; тьма суеверий внутри каждого. Лишь Биргерова дружина поспешила встать лицом к врагу, хотя боевая труба запела с опозданием. Ратная наука Онфима началась с нависшего над головою тяжелого двуручного меча.

Держал его дородный заспанный воин, простоволосый и без кольчуги. Сквозь распахнутый ворот видна была потная волосатая грудь. Онфим, вооруженный по младости еще не мечом, не копьем, а топориком, ловко, как при игре в бабки, подсек у кисти правую руку шведа, с изумлением видя, что она переломилась.

Меч выпал и, зазвенев, ударился о камень. Поднял с земли свейский меч, только что отбитый им в бою, ловчее обхватил крестовую рукоять и с гиком бросился за княжьим стремянным. Битва кипела в треске подрубаемых шатров, которые, рушась, погребали под собою шведов. Даже если для кого-то случалась маленькая передышка и новгородский меч не нависал над головой, шведы бестолково метались между шатрами — потому что стяги и знамена на высоких древках, которые служат в бою опознавательным знаком, либо не были подняты вовсе, либо уже повержены.

Ратники-новобранцы, топча рыцарей, толпой кинулись к лодьям. Но новгородец Миша с пешцами, стоя в воде, уже рубил днища. Биргер не тратил времени на боевое построение. С теми, кто сбился вокруг него — иные успели облачиться в кольчугу, иные лишь в шлемах, — он отважно бросился наперерез новгородской коннице, которая грозила отрезать отход к воде, надеясь боковым наскоком остановить или даже опрокинуть ее. На князе был шишак с прямою стрелкой от переносицы.

Он легко ворочал головой, лицо его было открыто, зренье не стеснено щелью забрала. Неподалеку он распознал самого Биргера, повернул к нему — и сеча расступилась, как вода разошлась на две стороны, уступая им место. Оба ринулись вперед, ощущая головой и плечами толчки встречного воздуха.

Тяжесть приближения передалась бедрам и коленям: Когда Биргеру не удалось с ходу вышибить Александра из седла, он в сердцах отбросил копье и, подъехав вплотную, начал рубиться мечом. Александр Ярославич отвечал на эти удары, но свое копье не выпускал из левой руки. Первые удары, которыми они обменялись, были еще как бы не одушевлены; мечи били вслепую, металл ударялся о металл. Не зная ни слабостей, ни силы друг друга, оба бойца вращали рукояти и примеривались, пока в следующую секунду, предвосхитив коварный удар противника, Александр Ярославич бойцовским чутьем не уловил усилие Биргеровой десницы.

По его членам пробежал трепет ратного восторга. Вновь ускользнул от удара плашмя, направляя свой собственный клинок в открывшуюся брешь. Пучки травы и земляные комья с силой отлетали от копыт. В слитном коловращении четырех тел — двух конских и двух человеческих, — казалось, не нашлось бы места и соломине: Иногда шведский ярл успевал перехватить выпад новгородского князя — и тот не умом, но инстинктом менял наклон корпуса.

Равный бой все длился, и легким стало уже не хватать воздуха. Разинув воспаленный рот, Биргер слегка осел в седле, не выпуская из поля зрения меч врага, — и этого мгновения было достаточно, чтобы Александрово копье в левой руке, хоть и не со всей силы и лишь с бокового захода, но достало шведа. Пока ярл бессильно откинулся, ослепленный током хлынувшей крови, победитель тоже остановился и стал с жадностью впивать воздух. Грудь его расширилась, хотя свобода дыханья возвратилась не сразу и не сполна.

Пешие Ратмир и Онфим в горячке боя кинулись было сами к ярлу, но шведские мечи, словно осатаневшие от поражения, преградили им путь. Биргера поспешно сняли с седла и понесли, прорубаясь, к берегу. К той же, первой подвернувшейся у причала, шнеке пробился другой отряд, защищавший маленького Вальдемара и перетрусившего епископа.

От влетевших следом конных новгородцев шведам едва удалось спастись, столкнув сходни в воду. Битва еще длилась, но затухая: План Александра Ярославича осуществился полностью: Ополчение из семисот бойцов наголову разбило более чем трехтысячное войско. Если раньше Александр Ярославич лишь предчувствовал, что счастливое ощущение силы, удачливости и правоты — то, из чего складывается победа, — не только не пройдет бесследно для него и его дружины, но как бы переродит их, то теперь он знал: Воспоминание о первой победе внедряется в душу бойца, чтобы позже при иных и, может быть, тягостных обстоятельствах, как бы ни удручала дух неудача, не потерялись ни вера в победу, ни бесстрашие.

Еще было слышно, как трещала обшивка шнек, когда они сталкивались бортами, стремясь поскорее выбраться из устья на открытую воду. Еще рубился на берегу, по колено в воде, последний шведский заслон — а ночь уже опускалась. Сначала пепельная, почти прозрачная, когда все словно раздваивается перед глазами и паутинные сумерки похожи цветом на куст сирени.

Постепенно переливчатая мгла сгустилась до полной темноты. Шведы воспользовались этой милосердной завесой; боясь зажечь факелы, они кидали на палубы своих раненых, подобно кулям с мукою. За ними уходил сумрак короткой ночи. Белесое море почти не дышало. Шнеки шли без всякого строя, подобно сбившимся овцам.

Гребли не в лад, лишь бы помочь слабо надувшимся парусам. Он так упорно повторял одно и то же, что Фаси, удрученно сидевший у него в ногах, поневоле начал вслушиваться. Нет, ярл не бредил. Неожиданно спросил ясным строгим голосом:. Ближний слуга вскинулся, рывком поднял с вороха брошенной одежды сжавшегося, будто мышонок, Вальдемара. Взглянув на изуродованное лицо отца, мальчик с испугом отпрянул.

Но Биргер уже и сам отвернулся от него. Запомните — вы дрались храбро. Срам лежит на рыцарях Ордена, которые нарушили святой обет и не пришли нам на помощь. Когда последняя шведская шнека, поспешно обрубив канаты из китовой кожи, отчалила от окровавленного берега и плеск весел затерялся в шуме волн, новгородская дружина разожгла костры и тоже стала сносить в шатры увечных, считать порубленных. Воздух вновь наполнился сиреневым дрожаньем, но уже рассветным.

Над пустым морем занялась заря. Раненых мучила жажда; их поили из роговых и кожаных кубков, которые повсюду валялись возле шатров. Даже из шатра Биргера не успели перенести на головную дракку мешок с парадным платьем ярла, и теперь новгородцы рассматривали вызолоченные доспехи с тонким рисунком на них, грозный пернатый шлем и сапоги, где в каждую шпору было вставлено по алмазу. А шатер королевича Вальдемара и вовсе оказался целехонек.

Витьбичи, ворвавшись в него первыми — среди них Грикша с Ретешкой и Лихачом-кожемякой, — много дивовались, разглядывая игрушечный кинжальчик в серебряных ножнах и цветные барабаны, которыми забавлялся малолетка-наследник. Тот потерянно сидел возле свежего могильного холмика Грикша потряс младшего брата за плечо.

Надобно просить Якова-полочанина, чтобы замолвил перед князем словцо: У меня три свейских добрых коня припасены, сумы переметные набиты. Вчетвером да при оружии мы ближним лесным путем невредимо доберемся! Голос Грикши звучал домовито, словно не было перед тем ни кровавой сечи, ни ратного изнеможения. Напрасно поленились в землю зарыть; шнеки хорошие А это что при тебе за чудушко?

Со вчерашнего дня за Онфимом, как пришитый, ходил плененный им шведенок. Держался за своего победителя, как за спасителя, боясь отстать. Странное это содружество началось в горячке битвы, когда Онфим боковым ударом снизу вверх не рассек ему голову, не перебил шею, а только сбил шлем. Обнажилась голова со слипшимися от пота длинными тонкими очень светлыми волосами. Перед Онфимом стоял враг не поверженный, а беззащитный — и это все изменило вдруг.

Оба несколько секунд стояли неподвижно, в изумлении уставившись друг на друга. Шведенок первым уронил меч. Потом у котла с походной кашей Онфим начерпал и ему. Русский воин отходчив; над молоденьким пленником трунили, Онфим громче других, хотя в явную обиду его не давал. Вместе со шведенком разыскали под рухнувшим шатром исколотого Ратмира, бережно отнесли, как тот велел, пред княжеские очи.

Теперь приняв последний вздох боевого друга, Онфим отирал слезы. Шведенок стоял за спиной пригорюнившись. Какой-никакой выкуп можно потребовать, — решил хозяйственный Грикша. А у нас в дому ему хоть стыдно, да сытно. Мысли Онфима были уже заняты другим: Разыскав Якова-полочанина, он стал горячо просить: А уж он, Онфим, не выдаст, не струсит, не отступится. Не отсылай его, княже! Так в одночасье переменилась вся Онфимова судьба. Отныне он не отлучался от Александра Ярославича уже ни на шаг.

Он первым заметил, как Ижорку споро переплывает лодка-однодеревка, подобная ивовому листку. На ней, припав с веслом на колено — ну, не диво ли? Расплетающуюся косу из-под берестяного обруча отмывал в сторону ветерок; крашеная холщовая запона рдела цветком шиповника.

Вытащив лодчонку на песок и увидев отца в окружении ратных молодцов — кольчуги и шлемы их солнечно блестели, — дева застыдилась, заслонила ладонью лицо. Отец поманил ее на береговую вершинку, пошептался в стороне и вернулся, посмеиваясь. Несколько свеев, не то переплыв от страха Ижорку во время битвы, не то свалясь с палубы при ночном бегстве, были взяты в полон бабами-ижорянками и ныне ждут решения своей участи.

Видно, вдругорядь не минуют Новгорода. Стоять им на коленях у святой Софии, ожидая твоей милости! Старшина пришел звать князя на пир, зная, что не останется внакладе: В озабоченности он даже не выговорил дочери, что ослушалась его приказа, вернулась самовольем из лесу. Велел лишь поспешить обратно в ту тайную глухомань, звать брата и всех других.

Полно им хорониться да печалиться. Скажи, что берегом отныне владеем безраздельно. Зардевшаяся девушка повернулась, чтобы убежать, ее коса, взлетев от стремительности, хлопнула по спине. Онфим ощутил в груди неожиданный рывок. Ничего он про нее не знал, даже имени, а она, уходя, будто бы вырывалась из него самого, оттуда, где билось сердце Лес был близок, и сухой мох уже попискивал под ее быстрыми лапотками так-то нежно и весело, словно пели неведомые пичуги.

Онфим шел, прислушиваясь к пенью несущихся впереди него птах. Над головой сквозь живую сеть листьев он видел клочки искрящегося пространства, почти фиолетового в своей беспредельности. Онфим провел ладонью по распашной епанче, не жалеючи, сорвал бронзовую желобчатую пуговицу, закинул ее в невысокое дупло. Она вела его звериными тропами, сначала едва касаясь Онфимова рукава, потом вложив ладошку в его руку.

Рассказывала, что они, народ ингери, живут здесь искони. Что умерших своих не зарывают, но кладут по холмам, чтобы те в лес уходили. Потому все деревья и камни в лесу — их предки. Что арбуи-шаманы ворожат и имена дают. Девицы же сами выбирают себе дружка, милуются с ним по полгода; коль полюбят, то вступают в супружество.

Он протянул дочери Пелгусия затейливый гребень с резьбой, изделье изборских косторезов. Берег для матушки, чтоб отправить домой с Грикшей, да не удержался. Затягивал его, как водяной омут, прозрачный взор ижорянки. И крест-нательник снял бы для нее! Поход кончится, отпрошусь у князя. Отцу-матери вено, как водится, поднесу. Тебе перстенек серебряный бирюзов-камень Пуща расступилась, открыв поляну с ижорянскими шалашами.

Скотина глухо позвякивала крупными, по кулаку, бубенцами Онфим настлал ему сена, покрыл попоной. От Олега Вещего пошло. Во времена оны по пути к Киеву приметил он в Плескове юницу, нарек суженой сыновцу своему Игорю. Пока росла, ее и называли по нему: Купеческие коврижки и заедки больно сладки! Кто с юна разлакомится, тому вовек мужем не стать. Ты ведь поначалу о ратном труде не помышлял?

Биргер не был вовсе неправ, обвиняя орденских рыцарей в нерадении и предательстве. Однако, сидя в своей шведской провинции, он далекий Рим поневоле переоценивал, добавляя тому могущества, которое на самом-то деле шло под уклон.

Кроме союза скандинавских стран, ему обещана была поддержка несокрушимого воинства — рыцарей креста и рыцарей меча. Обладай он, кроме философского склада ума, еще и практической сметкой, непременно должно было явиться соображение, что погрязшая в распрях еще в Палестине буйная рыцарская вольница едва ли изменит свои нравы под северным небом. Ослабевший Ливонский Орден вынужден был присоединиться к более могучему Тевтонскому, но даже такая малость, как замена на плащах знаков красных мечей черными крестами, уже породила взаимную неприязнь.

Из множества соперничеств складывалась политика. Пока крестоносцы со своим ландмейстером были отвлечены походом по побережью против ливов, вице-магистр Андреас фон Вельвен намеренно медлил, наблюдая, как развернутся события на Неве.

Интерес его вызывал не Биргер, но князь Александр. В том же году, только в более раннее, весеннее время рыцарь Андреас посетил Новгород, может быть, имея в тайных планах прекратить взаимные неудовольствия, подновив тем престиж ордена меченосцев, в противовес крестоносцам и папской курии. Он прибыл в Новгород не столько послом, сколько гостем.

Его принимали купеческие старшины на готском дворе, приглашал к себе в дом посадник Степан Твердиславич. С тактом бывалого человека знатный немчин внес вклады одновременно казначею архиепископа и в казну игумена Антониева монастыря, отлично зная о противоборстве этих важных духовных лиц, но желая показать, что преисполнен к ним обоим равного почтения.

Любезный, общительный, он понравился всем, и, когда встретился наконец с Александром Ярославичем — что было его главною целью, — молодой князь, уже премного наслышанный о нем, не сдерживал любопытства. Дворец на Городище был строен не по-новгородски — крупно, могуче, угловато, и не по-суздальски — с кокетливой резьбой и росписью, и без позолоты кровель, как принято в Киеве, но сочетал понемногу все стили и был достаточно обширен, чтобы упоминаться в скандинавских сагах.

Приветливый Вельвен сравнил поварню князя, когда им подали на вертеле охотничью дичь, настрелянную по гоголиным ловищам Волхова спорным, кстати, меж князем и новгородцами , с разносолами у посадника, где в постный день выставлена была и уха щучья, и пирог рассольный, и привозная белужина — всего до двенадцати перемен. Быт Александра Ярославича казался более суров, хотя и не беден. Драгоценные поставцы для посуды и книг, песочный времямер, оправленный бронзой, ласкали взыскательный взор рыцаря.

А на запивку дворский поднес ему ковш из кованого золота с крупным выпуклым сапфиром на лебединой ручке. Когда рыцарь осушил его, то и на дне выявился такой же сапфир, величиною с мужской ноготь. Ковш был тяжел, как добрый меч. Седовласый румяный Вельвен обладал юношеской живостью в беседе, картинно описывал многие страны, которые ему довелось посетить, сыпал рассказами из быта европейских государей.

Людовик IX Французский и Фридрих Гогенштауфен, одинаково рожденные для тронов, имели, по его словам, самую различную судьбу, словно одному предназначено фортуной освещаться солнцем, а другой осужден идти по теневой стороне. Он рассказывал о галантных проделках Людовика IX, из-за чего его супруга Маргарита Прованская пролила столько слез, о ночных поединках на улицах Парижа со случайными прохожими, о страсти к путешествиям.

Подумав о собственной матери, домовитой хлопотунье с близкими слезами, Александр Ярославич с сомнением качнул головой. Фридрих же, — продолжал Вельвен, — вынужден заботиться о себе сам.

Осиротев в младенчестве, он рос под присмотром папы Иннокентия Третьего, в миру графа Сеньи. Иннокентий занял папский престол тридцати семи лет от роду, он объявил себя наместником не апостола Петра, а самого Христа, сказав, что папа занимает середину между богом и человеком.

Он согнул пред собою всех венценосцев Европы. За Фридрихом папа сначала сохранил лишь родовой домен его матери — Сицилию, но затем властно вмешался в спор Филиппа Гогенштауфена и Оттона Брауншвейского, оттеснил обоих и короновал германской короной Фридриха.

Однако по коварству воспитанник достоин своего воспитателя! Если Иннокентий науськивал послушного ему сына Фридриха самому занять отцовский престол, то и Фридрих обманул папство, увильнув от крестовых походов и не отдав Сицилию.

Теперь вражда зашла столь далеко, что Фридрих II уже осаждает Рим, призывая на помощь всех европейских государей, ибо папство, считает он, их общий естественный враг.

Александру Ярославичу европейская политика напоминала суету муравейника Рюриковичей с их тщеславием, лицемерными родственными объятиями, тайными сговорами за спиной, жадностью к городам и землям. Его самого эта суета миновала, не измельчила душу. Догадываясь о фальши фон Вельвена, князь все-таки был захвачен острой беседой. Ему нравилось определять отношение между людьми и событиями. Пора и Рустии определить свое место. Побережье ливов не что иное, как заборчик: Им быть либо под нами, либо под вами.

Русь не делает из побежденных врагов. Лишь рыцарство захватывает голую землю. Не боитесь ли вы, рыцарь Вилькен, что скоро станете нелюбезны самому папству, ибо Риму некого будет крестить?

И так ли уж довольны немецкие бюргеры, когда, замешкавшись в пути на Восток, крестовые братья врываются в их дома, а магистры Ордена душат города налогами?

В вас я угадываю одного из самых приметливых учеников. Страшное нашествие, гибель почти всего вашего рода Но как вы сами смотрите на ближайшее будущее Рустии? В ком мыслите искать союзников против наплыва азиатских варваров? Вельвен на мгновение устыдился подоплеки вопроса. Она вступала в явное противоречие с крепнувшей симпатией. Впрочем, и, отбросив каверзы, он не знал бы — положа руку на сердце, — что посоветовать молодому князю, будь тот даже ему родным сыном.

Так грозно и безысходно обступала История. Дано ли ему достигнуть берега — решит бог. Я буду править на Полярную звезду, господин Вилькен! Еще до отбытия из Новгорода Андреас фон Вельвен записал в дорожном дневнике: То же он повторил в Риге перед капитулом. Слишком долго мимоезжие монахи доносили в Рим, что надеяться на русскую стройную государственность преждевременно: Ныне фон Вельвен свидетельствует и готов подтвердить: Тем усерднее и быстрее надлежит побороть его!

Менее чем через месяц после Невской битвы, в августе, крестоносцы со всех крепостей Ливонии под предводительством вице-магистра Андреаса фон Вельвена осадили Псков.

Александр Ярославич повел себя не так, как рассчитывали немцы, — не кинулся очертя голову, не помыслил повторить невское везение. Князь был расчетлив, хотя пути выбирал столь неожиданные, что иные считали его безрассудным. Торжественно встреченный по возвращении с Невы праздничным боем всех новгородских звонниц, он в тот же день, еще до почетного пира, потребовал луговые покосы для своей возросшей конной рати. По отцу хищность немилостивая в нем!

Лишь немногие благоразумно призывали оглянуться на Невскую победу, довериться князю. Но старые обиды перехлестывали.

Двадцать шесть осад он ранее выдержал. И ныне за стенами отсидится. И Псков — Русь, и Новгород одинако. Пускаетесь на глупое дело, горя впереди не углядев. Завтра же рыцарское копье достанет святую Софию. Не на палках вам-то для потехи драться! Александр Ярославич вышел с пылающим лицом из владычиных палат. Онфим уже подводил ему коня, блуждая между возками с посеребренными спицами и расписными боярскими колымагами, обитыми изнутри цветным сукном, а то и соболиным мехом.

Перед этим богачеством княжеское седло, хоть и приукрашенное, выглядело сиро. С тем большим упрямым задором вскочил в него князь, взяв с места галопом. Плащ-корзно, пристегнутый на левой стороне, крылом взвился за его плечами. Невский герой отъехал из Новгорода, провожаемый всеобщим недоумением: Когда Александр Ярославич двигался к стольному Владимиру, пора чернотропа миновала. По косогорам сделалось пестро, клочковато; снежные бляхи испятнали траву.

В березняках почва была устлана словно соломенными половиками — столь густо и ярко лежал палый лист. Во Владимире пробыли недолго. Город еще не оправился от недавнего татарского приступа: Нет у войны иного цвета, кроме кромешного.

Ныне городские ворота, что ведут с востока — Серебряные, и западные с дорогой на Переяславль — Золотые, и даже боковые к речке Лыбедь — Медные, были поставлены вновь. Но кое-как, без былого великолепия. Смотреть на это щемило сердце. Ревнивая нотка прорвалась было в голосе, но тотчас и спала. Но и впредь врагам благой разум не в обычай. Обещай мне, что не оставишь заходных рубежей, будешь стоять твердо, как некогда богатыри на заставах.

Не соблазнишься другой славой. Александр гордился перед отцом недавней битвой. Он покинул Новгород в сердцах, а словно вез его за собою — так часто думал. И словечки новгородские любил вворачивать, и костяным гребнем волосы не разбирал на пробор, а начесывал на лоб, обрезал коротко, по-новгородски.

Старый князь разложил между собою и сыном шахматную доску. Расставляя фигуры, произнес в поучение:. Державцу не надобно ни жалости, ни обиды, но на все расчет.

Непокорство мелкое отметай, вперед зри ясно. Наш род держал Новгород честно и грозно, так оно и будет. Попросят князя, пошлю им Ондрея. Не по первому их зову ты к ним воротишься, чтоб не мыслили впредь руки тебе связывать. Пока ступай в Переяславль, обихаживай свою вотчину. Там от ордынцев одни головни Перед дорогой Александр Ярославич хотел распрощаться с Онфимом, отпустив того в Витебск. Выехали из Владимира под смирным снегопадом.

Позже замела косая метель, а в полдень и вовсе завьюжило, стало подбрасывать снег горстями, завивать воронкой. Последний дневной час истекал, и морозный туман вместе с сумерками повивал землю, когда Александр Ярославич приказал ладить ночлег.

Ратники спали где придется, шалашей не ставили, дерева для костров рубили, не заходя в гущину: У Онфима конек был крутобокий, с горбатой мордой, по кличке Нецветай, половецких кровей.

Ходил под седлом резво, но любил забегать вперед, и Онфиму стоило труда не обгонять князя. Узды Нецветай слушался, хотя привязывать себя не давал; мотал головой, пока не распутается. На привалах Онфиму доставалось с ним мороки более, чем с княжеской кобылой. Та была с точеными ногами, выгнутой шеей. Горяча, но добра, и вынослива в длинных переходах. Двигалась Александрова дружина налегке, везли с собой только ячмень в тороках да воинский снаряд, съестного обоза не брали.

Когда останавливались для охоты, рожки ловчих подавали друг другу звонкие зовы: За многими заботами Онфиму некогда было погоревать, что судьба все дальше уводит его от ижорянской девы.

По ночам он видел во сне, как бродит с нею в зарослях черемухи. Олка наклоняется, срывает то один, то другой стебель: Трава цветом воронь приносит забвение День уплывал за днем.

Леса оттеснялись к оврагам; под снегом дремали пахотные угодья. Из-за веселых переяславских горок вставали верхушками инистые березы — как белые дымы. Переяславль открылся на вечерней заре. Лежал в тумане, будто на дне озера. Александр Ярославич придержал коня. Все отступило вдруг прочь. Мнилось, только сейчас возник он на этой земле и не знает ничего иного. На всем свете не сыскать роднее, чем этот городок в долине Трубежа! Мелкое у берега Клещино озеро уходит в темную глубину своим песчаным дном, как в воронку.

В тихую погоду от воды тянет болотцем, но при ветре озерное дыхание свежо и резко. Помнит Александр Ярославич наперечет все ручьи и речки, бегущие к озеру: А вытекает одна Векса. За ней соляной холм и солеварни. К Вексе напрямик через Клещино озеро лежит санный путь. Многие названия мерянские, идут издревле. Но главную переяславскую реку нарек Трубежом сам прадед Юрий Долгорукий в память о Киеве.

Он стал первым Ростово-Суздальским князем; обживал Залесскую Русь. Крепость в устье Трубежа — оборона с запада черноземному суздальскому ополью — названа была им Переяславль Новый тому сто двадцать пять лет назад.

В старину возили от булгар белый тесаный камень: Юрий Долгорукий любил ставить из него палаты и храмы. Переяславский Спас со свинцовой крышей, мощным барабаном и шлемовидным куполом дал образец всем будущим владимирским церквам. Каждая из них была наряднее, затейливее другой. Пока дядя Святослав Всеволодич не возвел у себя в Юрьеве-Польском и вовсе чудо: Чтобы надежнее прикрыть богатое хлебное ополье с востока, сын Долгорукого Андрей Боголюбский перенес столицу в крепость Владимир-Залесский.

После его гибели братья разделили было княжество пополам, но вскоре Всеволод собрал его под свою руку. Переяславль отныне становился вотчиной старшего сына великого князя. Русь вобрала в себя уже более двадцати неславянских народов. От немцев ее заслоняли земли подвластной ижоры, от Швеции и Норвегии на Руси норвежцы прозывались мурманами — земли еми, карелы. От набегов Волжской Булгарии — леса и степи черемисов, мордвы, буртасов. Великое княжество обустраивалось, обещая близкий расцвет.