Русский самородок Константин Коничев

У нас вы можете скачать книгу Русский самородок Константин Коничев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Но как неловко чувствовал себя жених. Мудрый старик Шарапов, но малость растерялся. О приданом ни слова… Невесту, расставаясь, пригласи на воскресный день на свидание…. Отец и мать невесты не были удивлены приходом гостей, но сделали вид, что они об этом даже и не подозревали, и пустились в разговоры, что Дуняша молода, не видела веселья с подругами — и вот те на!

Что ж, смотрите, любуйтесь друг на друга, как приглянетесь…. Горячев вел беседу с отцом и матерью, говоря о деловых достоинствах Ивана Дмитриевича, о его скромности и о том, как он хорошо ведет дело в литографии и в книжной лавке у старовера Шарапова.

Когда на стол подали самовар, расставили чашки с блюдцами, появился на смотринах похожий на колдуна длиннобородый Шарапов. Ему, как самому старшему, определили место за столом в переднем углу под сверкающими позолотой образами. Все молча принялись за чаепитие, по-старинному, из блюдечек. Неловкое длительное молчание попытался нарушить Шарапов, спросив хозяина:. Мы ведь работаем больше по заказам: А как вы, господин Шарапов, подвизаетесь? Они берут товару, скажем, в долг рублей на пять, продадут, себе процентики зарабатывают на ночлег и на хлеб-соль, и долг за товар немедленно мне возвращают….

Надо бы старику Шарапову о чем-то спросить Дусю, но как-то не смеет, да и не знает о чем, и невольно, в старческом полузабытьи губы его шепчут: Солнце проглянуло через окна, бросилось лучами в дом, пробежало по крашеному полу, заиграло на хрустальных бокалах в буфете, словно бы и оно захотело принять участие в этих смотринах.

В раскрытую форточку доносились неумолчные крики грачей, сидевших на старых липах. Но и еще есть причины самые важнейшие для книжного дела: Неграмотный кидается на картинку, которая посмешнее да пострашнее, а грамотному человеку мало картинки, ему книжку подай, и притом не кириллицею печатанную.

Смотрите, сколько у нас в Никольском рынке книжников развелось!.. Но разве еще так бы дело шло, если б издатели сумели объединить капитал и спаянно работать?.. Нет коммерции без конкуренции. И всем казалось, что от смотрин недалеко и до свадьбы. Что-то очень любовно обмениваются взглядами взрослый жених и совсем девчонка Дуся, купеческая дочь.

Через несколько дней встретились жених и невеста в Нескучном саду. Там разговор был проще. Очень они понравились друг другу. Прошло еще две недели встреч да две недели подготовки к свадьбе, и все родные кондитера Соколова, и все близкие знакомые книжника Шарапова, и немногочисленные друзья и подружки жениха и невесты имели честь получить художественно, на хорошей бумаге с виньетками, отпечатанное в лучшей типографии.

В день бракосочетания своего с девицею Авдотьей Ивановной Соколовой покорнейше просит Вас пожаловать на бал и вечерний стол сего 28 мая года в 6 часов пополудни. А расходилось картин по русской земле среди неграмотного населения несметное количество. Для неграмотных был выразителен и понятен рисунок, для грамотных — преподносился текст сочный, занозистый, иногда песней, иногда райком или просто крепким мужицким словцом.

Ивану Сытину приходилось не только торчать за прилавком у Шарапова, но пока не было у хозяина своей хромолитографии, случалось нередко бывать в подмосковных и владимирских деревнях у артельщиков, раскрашивающих картины. Производство лубочных картин было несложное: Смазанная краскою доска под прессом оставляла на бумаге черные контуры картины. Отпечатанные таким способом на серой дешевой бумаге картины-простовики упаковывали и отвозили артельщикам.

Позднее возник новый, более совершенный способ изделия лубочных картин, появились художники-граверы. Тонким резцом на медных пластинах они гравировали штриховкой рисунок, со всеми мелкими подробностями, чего невозможно было сделать на липовой доске.

Но способ расцветки картин оставался тот же. Хозяева-артельщики принимали от издателей-лубочников огромные, в сотнях тысяч экземпляров, партии картин и заканчивали над ними работу, пользуясь самой что ни на есть вольной, неприхотливой выдумкой по своему усмотрению. В одном селе Никольском под Москвой более тысячи человек, преимущественно женщин, занималось раскраской картин. Этим же делом промышляли в Ковровском уезде и в селе Мстера Владимирской губернии. Брака, как правило, не было.

Да и женщинам было удобнее работать у себя дома без отрыва от семьи и домашнего хозяйства. Кроме того, и малолетние дети были в столь несложном красильном деле хорошими помощниками своим матерям.

Хозяин-артельщик приветливо принимал Сытина у деревенского амбара, покрикивал кладовщику-приемщику:. Кладовщик пошевеливался, извозчик-ломовик помогал ему сгружать и нагружать готовый товар. Всё расписано честь по чести: После угощения как не поинтересоваться ходом работы неутомимых цветильщиц, зарабатывающих на своих харчах рубль в неделю.

Выбрав избу с широкими простенками и крашеными оконными наличниками, Иван Дмитриевич заходил полюбопытствовать. Живем, касатик, не маемся, не первой год этим делом занимаемся. Не хотите ли, самоварчик поставим? Опять от старика Шарапова? Сам-то старик утрясся весь, куда уж ему с тюками возиться.

Поди-ка, скоро скончается, сердешный. Пора уж ему сдаваться на милость божью. Ох, что там ему будет за всех чертенят-бесенят, чем торгует, прости ему господи!.. А Сытин, не раздеваясь, только расстегнув дубленую шубу-романовку, подсаживается к трем сестрам-девчатам, а матери говорит:.

У нас ходко дело идет. Нас четверо, да в четыре-то краски, так любо-дорого. Иногда до пяти тысяч штук в неделю выгоняем, глядь, и пятерка в зубы, а она на дороге не валяется. Так уж мы сахаром сыты! И все у нас цветильщицы по целковому, а то и чуть больше зарабатывают кажинную неделю. Летом, конечно, не до того: Составлены в ряд два стола.

За тем и другим по двое. За одним две девки взрослые, за другим мать с меншухой, семилетней девочкой. Разные варианты существовали этой лубочной картины; тот, который сейчас был в деле, считался верхом достижения.

Действо изображалось на листе бумаги не иначе, как в четыре ряда, наподобие древних египетских настенных росписей. Так и тут, Первый ряд картины состоял из тридцати мышей, возглавлявших церемониал погребения связанного кота.

Два следующих ряда — могильщики с лопатами и мыши-плакальщицы идут впереди и позади катафалка; нижний ряд — поминовение с ложками, поварешками, с кутьей и бутылками. Сытин глядел, как работает мать и три ее дочери. Картины чередовались в их руках: Старшая дочь малевала мышонка в желтый цвет, средняя и младшая, зная свой черед, малевали других красной и синей краской.

Яркости — хоть отбавляй. Богомазы научили так делать. Вот, касатик, расписываем да цветим и думаем, как же те бабы живут, у коих нет промысла?

А у нас всегда доход…. Сытин, поблагодарив хозяйку за беседу, не захотел огорчить ее тем, что их выгодному промыслу приходит конец. Представитель немецкой фирмы Флор уже показывает и предлагает в Москве такие литографские машины, после работы которых подмосковным цветильщицам делать будет совсем нечего….

Вскоре после своей свадьбы Иван Дмитриевич, едва успев обжиться с молодой женой в предоставленных Шараповым двух комнатах, стал готовиться к поездке на нижегородскую, ярмарку. Ты у меня из веры не вышел, поезжай! Приехал Иван Дмитриевич с двумя приказчиками и мальчиком за несколько дней до открытия ярмарки.

Место занял, книги и картины разложил и, пока молебен не отслужен, пока флаг не поднят, увесистым замком запер лавку и пошел вместе с приказчиками на Волгу к бурлакам. Были там старые знакомые. Договорился Сытин давать им книги и картины в долг для продажи.

Перед главным, из красного кирпича, ярмарочным зданием собиралась к молебну огромная толпа. Потом произносились речи, начались взаимные поздравления. Серьезны купеческие лица, что-то нынче им бог даст?.. Бренчат ключи, скрипят железом кованные ворота магазинов, лавок, подвалов; где-то в разных местах гремит музыка, приветственно гудят пароходы на Волге и Оке.

Горбатый урод знает, чем и как обратить на себя внимание ярмарочного люда; богатством не удивишь, а что-то надо выкинуть такое, чтобы помнили и слух пошел о его проделках. Заранее собирал Рукавишников всех Нижегородских гулящих девок. Выстраивал рядами, каждой чугунную сковороду в левую руку, в правую деревянную поварешку, и начинался шумный поход по ярмарочным улицам и переулкам.

Сам горбун, потряхивая бородкой, семенит впереди этой девичьей ватаги, дирижируя костылем, и разгульные, подогретые водкой девки поют и верещат и барабанят поварешками по сковородам. Неделю проторговал Сытин шараповским товаром, на другую — молодая жена Евдокия Ивановна появилась на ярмарке как снег на голову.

Уж ты не сердись, невмоготу мне. Мною родители никогда не помыкали, худого слова я от них не слыхивала, сердитого взгляда не примечивала, а эта вредная баба слово скажет — будто ущипнет, исподлобья глянет, как на ногу наступит. От какой-то ведьмы Степанидки плакать?

Как бы не так!.. Петр Николаевич не дурак, понимает. Наш брат мужики уживчивы, а бабы — не та порода. Да и характера вы совсем разного, и возраста неподходящего. Приехал в Нижний сам Шарапов за выручкой.

Книг и картин продано на несколько тысяч рублей, доход отличный, приказчики дешевые: Тогда и заговорил Иван Дмитриевич с Шараповым, как бы ему порознь от него обзавестись своей литографией. И началась в Москве у Сытина с женой самостоятельная жизнь. Здесь и открыл он свою небольшую литографию, печатавшую картины в разных красках. Литография стоила семь тысяч рублей: С великой радостью, с жадной горячностью и рвением Сытин ухватился за свое многообещающее дело. Бегал закупать бумагу, помогал печатнику накладывать листы и бережно, чтобы не перепачкать, раскладывал в стопы.

Сам крутил за рукоятку колесо машины, ведь ни электрического мотора, ни двигателя тогда и в думах у него не было. Отпечатанные просохшие листы сам, кипами, разносил по лавкам книготорговцев.

Бегал, трудился без отдыха, но не зная усталости. Такие профессиональные рисовальщики в Москве нашлись. Они охотно принялись за дело. И пошли из сытинской литографии первые красочные печатные листы с изображениями: На картины с историческими сюжетами, да еще в таком художественном исполнении, спрос был большой.

Перекупщики брали у Сытина товар нарасхват. Наряду с историческими, выходили в свет картины религиозного характера. Сам издатель, смолоду почитая богословские писания разных святителей — Иоанна Златоуста, Василия Великого и Петра Могилы, с увлечением откликался на запросы верующих. Из старообрядческих сюжетов Сытин отдавал предпочтение сценам из жизни несгибаемого, волевого упрямца протопопа Аввакума, чем мог порадовать и своего благодетеля, старика Шарапова.

Церковнославянским шрифтом к картине дано пояснение: Делай, Ваня, и другую еще картину, как его в Пустозерске на костре, в срубе огню подвергли. Та картина пойдет в народ еще пуще. Старому лубку конец, а старой вере аввакумовой конца не предвидится….

Выгодным делом было печатание карты военных действий, когда русские войска освобождали в году болгар от турецкого гнета. Войска двигались, карта, как пособие для читателей газет, выпускалась почти ежедневно. И никто, кроме Сытина, не догадался печатать такую карту.

Работал он вне конкуренции. Счастливое начало окрылило молодого издателя: Новый, более совершенный лубок Иван Дмитриевич заказывал лучшим художникам. Конечно, в первую очередь сытинский товар поступал в лавку Шарапова. Скоро Сытину на Воронухиной горе стало тесно. К этому времени он привлек к своему делу других компаньонов-пайщиков. Увеличились доходы от картин, составились крупные оборотные средства в несколько десятков тысяч рублей. Тогда Сытин со своими компаньонами с Воронухиной горы переселился на Валовую улицу, где приобрел собственный дом и помещение для типографии и литографии.

Дом потребовал ремонта, перестановки печей, нужно было приспособить помещение для наборщиков и печатников. Знакомый дворник-старовер пообещал Сытину привести лучшего в Москве печника, который складывал печи даже в императорском театре.

Звать его Быков Василий Петрович. Печник Быков приехал, осмотрел, какая нужна перекладка печей и труб, сговорился о цене, а потом сказал:. Новые книжки нам не годны, а старых у Шарапова не вымолишь. А вы не бывали у нас в молельне, на Преображенском? Пока он работал, в большой комнате загудели плоские печатные машины, книжные и картинные листы укладно ложились в стопы.

Быков заглядывал и, причмокивая языком, восхищался:. Посмотрел бы Иван Федоров либо Мстиславец, вот как ныне-то стали печатать!.. Кормился печник-старовер у Ивана Дмитриевича за одним столом, но из своего блюда и своей ложкой. Доставал из кармана широкодонную чашечку, вытирал платком, но чаю не наливал, а пил кипяток без сахара. За работой он ни с кем не разговаривал, а, о чем-то думая, тихонько напевал псалмы на всякие лады и гласы. Расставаясь, не мог начетчик удержаться, чтобы не сказать новоявленному издателю несколько напутственных слов:.

Славный путь, милостью божьей, избрал. Посеешь нивушку широкую, обильную. С одних цветочков пчелы мед собирают, а на других змея яд находит.

Шагай, не спотыкайся, нагрешил — покайся, только не попам-прощелыгам и тунеядцам, а ко стопам божьим припадай.

Пусть от нивы книжной будет красота благоухающая, и чтобы цвела она и не увядала. При неудачах не падай духом, помни, что было и что стало: Работай пуще, будет еще гуще!.. Но жизнь-то наша, Ванюша, что утренняя роса: Вот и вся премудрая философия.

Кому для баловства — это тлен, а кому для разворота дела — это в наследство народу. Кто после нас жив будет, тот и спасибо скажет. Есть у меня дружок в Нижнем Новгороде, страшенный богач, мельник, Бугров. Главный в секте староверов, так вот он столь к своим несметным богатствам хладнокровен, ведет себя яко нищий: Он — король червонный, а я пока даже не валет. После таких слов надо трижды уста перекрестить…. Расстались они тепло, дружески и надолго остались друзьями.

Рост начального образования в деревне стал благодатной почвой для деятельности издателей. Сытин понял, учел и использовал это отрадное явление. Производство новых лубочных литографий-картин для народа в это время так развилось, что образованная публика стала проявлять повышенный интерес к этому способу сближения с народом.

В году в Москве состоялась художественная выставка. Боткин, возглавлявший художественный отдел выставки, пригласил Сытина в ней участвовать. Это приглашение было признанием лубка, как явления, как средства просвещения, нужного народу. Сытин с радостью откликнулся на просьбу Боткина, представил лучшие образцы картин, выпущенных в свет за последние годы.

Раздел сытинского лубка на выставке был наиболее привлекателен для самой широкой публики. Это было и полезной рекламой для дальнейшего развития дела. Сытин получил диплом и бронзовую медаль за отлично исполненные картины. С каждым днем художественная выставка пользовалась все большим успехом. Иногда перед сытинскими литографиями создавалась толкучка…. Изображен в центре торгаш-лотошник, продающий сласти — патоку с имбирем.

Вокруг него мужики, волосатые, бородатые, в колпаках, в полосатых штанах, в лаптях; босоногие бабы, все в разных позах, веселые, нарядные. Зрители на выставке, особенно деревенские, любуются картиной, находят в ней что-то достоверное и даже пальцем тычут, приговаривая:. Бойкий грамотей из толпы начинает читать нараспев, скороговорочкой, хоть пляши под его чтение. В другом месте можно бы, пожалуй, поприплясывать, поелозить лаптями по укатанной улице или по белому мытому полу.

Вот варена с имбирем, Варил дядя Симеон. Вот медова с имбирем, Даром денег не берем. Собирайтесь, тетки, дяди, Вареную покупать, А я буду, на вас глядя, Веселую распевать. Все сходитесь песню слушать Да медовку мою кушать. Вот явился дядя Влас, Почин сделал первый раз. Прибежал за ним Увар, Спотыкнулся и упал. Припожаловал Назар, Покупателей созвал. Пришел дядюшка Егор, Пошел патоке разбор. Пришла тетушка Ненила, На грош патоки купила.

Пришел дядюшка Мартын, Дал за песню мне алтын. Пришла тетушка Арина, Ела патоку, хвалила. Пришел дядя Елизар, Пальцы, губы облизал. Пришла тетушка Аксинья, Ела патоку насильно. Налетел дядя Борис, С ним за патоку дрались. Пришел дядюшка Вавил, От медовой так и взвыл. Разлетелся дядя Прохор, Не попробовал, заохал. Пришел дядюшка Абросим, Рассердился, деньги бросил. Пришел дядюшка Федул, Только губы он надул. Пришел дядюшка Устин, Свои слюни распустил.

Вот так дядя Симеон! В таком же духе, с прибаутками да с песнями, были не десятки, а сотни разных картин на вкус деревенских зрителей и покупателей. Интеллигенция, искавшая в мужике опору и желавшая ему всяческих благ, тоже не отворачивалась тогда от таких лубочных произведений, видела в них выражение народного духа, его потребность позабавить себя, облегчить хоть чем-нибудь свою нелегкую крестьянскую участь.

Были на выставке и картины с народными песнями: Была картина и на стихотворение Пушкина: Некоторые картины-листовки на этой выставке носили познавательный характер. Скородвижно, самокатно, Посмотреть весьма приятно. Что за дивная загадка: Сытин на этой выставке лишний раз убедился в том, что распространение среди малограмотного и неграмотного народа печатных иллюстраций с доходчивым текстом является делом не только выгодным, но и благородным, общественно полезным.

Прийти к такому выводу и оценке своего дела было не так трудно. Ведь что знал, что видел, где бывал житель русской деревни? И никто не заглянет: Крестьянин того времени не знал ни книг, ни газет, ни журналов, ни календарей.

Разве забредет в деревню с поводырем слепой старец, споет что-нибудь о непорочном зачатии девы Марии; да еще, собравшись вечерком при свете лучины, мужики, чередуясь, расскажут сказки-вранины.

И на Всероссийской художественно-промышленной выставке не случаен оказался интерес к сытинскому разделу. Иван Дмитриевич наблюдал, изучал впечатления и суждения публики о лубочных картинах, кому и что нравилось, а что оставалось незамеченным.

Его картинки для народа подписаны по-лубочному: Написаны они были красочно и выразительно, привлекали внимание публики, а в лавках офени почему-то избегали их много набирать: Подошел Сытин к публике, разглядывавшей микешинские вещи. На одной из них изображена пляшущая, с длинной косой, деревенская красавица, вся в окружении ярких цветов. Краски так и бьют в глаза. Казалось бы, честь и место такой картинке в избе всем на любованье. И надпись сверху веселая:. Так цветов у нас в лугах возами вози, и не этакие.

А слова тоже не в самый раз: Этак надо бы ей лежа распластаться, люди ходят ногами, давно известно…. А такую кралю только и можно на дно сундука приклеить, чтоб никто не видел и грудьми людей она не соблазняла…. Ему бы полезно знать; при случае придется сказать.

А вот эта картина, как вам кажется? На большом листе в красках нарисованы хитрый цыган, дурковатый простофиля Епифан с кобылой. Находчивый цыган выручает мужика в несчастье: Не догнать бедному Епифану свою лошадку. Сытин потом рассказывал Микешину, как приняли мужики его работы. Михаил Осипович не обиделся и согласился, что мужики правильно подметили, и пообещал в следующий раз исправить свою ошибку, искупить вину перед издателем.

Творец замечательных монументов, быть может, вместо отдыха занимался рисованием лубочных картин. Известно, что он сам иногда придумывал сюжеты, сам изображал целые сцены — последовательные, панорамные, вытекающие одна из другой. Чтобы и неграмотному можно было разобраться, Микешин решил тогда угодить и Сытину, и покупателям. Придумал он опять-таки мужика Епифана оставить в дураках, а плута цыгана ради торжества справедливости наказать.

Однажды, вскоре после закрытия выставки, Иван Дмитриевич получает из Петербурга от Микешина подробное письмо — проспект будущей задуманной им работы. Это письмо весьма характерно с точки зрения существовавших тогда между издателем и художником отношений:. Вот Вам описание рисунков, вначале раскрашенная красками передняя страничка, обложка. Жена провожает Епифана в город, на базар, чтобы он свез и продал там яйца, и говорит ему, что он простоват, как бы его не надули и чтобы яйца не разворовали.

Он, подпоясываясь, успокаивает ее. Приехав на базар, он снял с телеги лукошко с яйцами и, чтобы их не разворовали, придумал сесть на лукошко и не вставать с него до тех пор, пока не явится покупатель, чтобы купил у него все — гуртом. Покупатели требуют, чтобы он показал свой товар, но он из боязни, что раскрадут, не соглашается встать, и они отходят.

Торговки смеются над ним и говорят ему, что он так долго сидит на яйцах, что может вывести цыплят! Подходит к нему плут цыган, уже раньше издали наблюдавший за ним.

Здоровается и говорит Епифану, что сейчас только видел в кабаке его жену, которая хороводится там с солдатами. Епифан привстает с лукошка и просит цыгана побыть тут, пока он сходит в кабак.

Только что он стал удаляться, цыган, не теряя времени, стал перекладывать яйца из лукошка в Епифанову телегу. Переложил и уехал, оставив пустое лукошко. Торговки видят это, но ему не мешают.

Возвращается Епифан из кабака и удивлен при виде опустевшего лукошка; но торговки объясняют ему, что, сидя, он так нагрел яйца, что как только встал и ушел, тотчас же и вывелись цыплята. Епифан этому верит и, видя, что по базару там и сям ходят куры и цыплята, решил, что это он их высидел и что они принадлежат ему. Но торговки с этим не согласились, тогда Епифан, схватив близ него находившихся петуха и курицу, сунул их в лукошко и поторопился улизнуть от торговок, забыв даже о своей кобыле, на которой уехал с базара цыган.

Епифан что есть духу, с лукошком на руках, устремляется с базара — за город. Его яростно преследуют торговки, собаки и свинья. Цыган же, запасшись полштофом водки, благополучно выехал через другую заставу из города. Выбрал удобный пригорочек и расположился, чтобы насладиться плодами своей хитрости, то есть покушать краденых яичек и запить их водочкою.

Невпрок ему пошла краденая пища: Если Вам сюжет этот нравится и картинками этими Вы, как эскизами, довольны; а также, если Вы согласны на условие, чтобы 10 картинок этой книжки и текст считать за две больших моих картинки, т. Да что ж он на нем помешался, что ли? Или имечко Епифана Премудрого ему взлюбилось? Тогда зачем же Премудрого, как он величается в святцах и Четьи-Минеях, превращать в дурака?.. При всем почтении к автору нельзя ему позволить такую насмешку над крестьянином.

В сказках даже Иванушка-дурачок оказывается умнее и барина, и попа. А письмо скульптора Микешина, как человека весьма уважаемого, приберег Иван Дмитриевич на память, дабы самому вспомнить и другим поведать, как совершенствовался лубок….

Еще до того как стать владельцем собственной литографии и книжной лавки, Сытин нередко видел Льва Николаевича Толстого у Ильинских ворот в Никольском рынке. Сытин тогда служил у Шарапова, за книжным прилавком, и, конечно, для него и для самого хозяина каждый раз появление писателя было важным событием. А тут вдруг стал появляться сам Толстой, и чаще в такую пору, когда со всех концов России на Никольский рынок в Москву приезжали закупщики, разносчики-офени за книжками и картинками, выходившими большими тиражами.

Лев Николаевич заходил к Шарапову в лавку, расспрашивал хозяина о способах продвижения книги в деревню; прислушивался к мужицким разговорам. Шарапов хвалился тем, что лучше всего книги и картинки идут на ярмарках, где бывает большое скопление деревенского люда, и что охотнее всего покупают раскрашенные лубки с чертями.

Лев Николаевич скидывал башлык, прятал рукавицы в карман и принимался разглядывать книжки всех сортов, вышедшие у разных издателей Никольского рынка. Иногда, сурово сдвинув брови, Толстой ворчал себе под нос, но так, чтобы и хозяин с приказчиками и посторонние слышали, а иногда смеялся до слез, и снова осуждающе ворчал.

Вот он взял с прилавка первую попавшуюся книгу с несуразной обложкой: Народ любит про всякое баловство. До серьезного еще не подтянулись, ваше сиятельство. Такие-то броские книжонки хорошо идут. А вот про житие Павлина Ноланского не покупают. Некоторые нажглись и другим советуют не покупать. А суть в том, что этот святой советует читателю все раздать, а затем идти в рабство. Научится крестьянин разбираться в книгах. Толстой взял с прилавка еще книгу. Знал Лев Николаевич, что это возникшее в ту пору издательство поставило целью своими книжками преодолевать и вытеснять с книжного рынка вульгарные лубочные книжки.

Он знал также и, конечно, не одобрял деятельность святого самоистязателя Иринарха. А потому, перелистав эту книжку, он обратился не к старику хозяину, а к приказчику Сытину с хитрым вопросом, знает ли он товар, которым торгует. Он приковал себя цепью к матерому пню, чтобы не оторваться, и обвивает себя цепью вокруг…. А еще этот Иринарх навздевал на себя сто сорок медных крестов, семь вериг, восемнадцать оков ручных и много прочего, да вдобавок лупит по своему телу железной цепью.

Что умный мужик скажет, прочтя эту книжку? Так зачем же столь дурное влияние мужику? Интеллигентное общество, да еще московский комитет грамотности. Как им не стыдно?!

Не тот конек, не тот. Одна цель видна — больше, больше, а чего? Пусть люди сами разбираются. Что ж, пожалуй, в этом хаосе изданий есть своя упрямая логика: Лубок очень свирепствует, застилает деревню всякой чертовщиной, принижает человеческое сознание, не возвышает душу.

Не такая книжка теперь нужна народу. Однако сразу лубок не одолеть: Но способ продвижения книги в народ у ваших книгонош-лубочников, неоспоримо, самый верный. Тут были жития святых и такие книжки, что от одного названия у робкого волосы станут дыбом, а прочтя, со страху ночью во двор не выйдешь: Вот это, я понимаю, герои, которые жизнь и душу положили за други своя….

Вам самому, конечно, несподручно торговать книгами. Вашему делу посредники нужны. А читатель растет, ах как растет, обгоняет, уже обогнал рост книжных изданий. А что дальше будет, господа, могу судить я по нашей Тульской губернии. Если до отмены крепостничества в деревнях Тульской губернии было только одиннадцать школ, то спустя три года, благодаря уставу, дозволяющему открывать частные и общественные школы, их стало тысяча сто двенадцать!..

В лавку заходили покупатели и офени. Некоторые, не зная Толстого, запросто вступали с ним в разговор. Шарапов тихонько обрывал их:. Спустя недолгое время после того, как Сытин отделился от Шарапова и с его помощью открыл свою типолитографию и книжную лавку, Лев Николаевич стал заходить к Сытину и присматриваться к его бойкой торговле, к умению привлекать книжных разносчиков, стекавшихся отовсюду.

И он безошибочно понял, что этот молодой издатель, как никто другой во всем Никольском рынке, через своих офеней нашел общий язык с читателями, с народом. И какой это был бойкий, пробивной и многочисленный аппарат, и как они разумно подходили к подбору книг и картин, и сколько простой мудрости и мудрой простоты в рассуждениях этих офеней — посредников между теми, кто создает книгу и кто ее читает. Давайте умную книгу, а мы ей читателя найдем, нам все двери открыты.

Мы книгу в избы несем; иногда хозяин, с печи не слезая, покупает у нас. Лапти у нас на севере не из бересты, а пеньковые, не какие-нибудь!.. С Юга-реки, с Вычегды, с Двины да Сухоны и еще кой-откуда в Вологду свозится, ни мало, ни много, полста тысяч пудов лаптевой рвани, а от Вологды изношенные лапти плывут в Питер, а там из этого добра бумагу на фабрике у Печаткина делают. Вот какой оборот получается! И от книжечек доход и от лаптей не убыток.

Я вот, ваше сиятельство, набираю книжечки у Ивана Дмитриевича, а сам умом прикидываю — не из вологодских ли лаптей эта бумага? Побывал у Сытина в лавке Лев Николаевич и понял, что его супруга Софья Андреевна не в состоянии распространять яснополянские издания так широко и быстро, как это делает Сытин. А условия были продуманы Толстым совместно с редактором изданий Владимиром Григорьевичем Чертковым.

Идею издания дешевых народных книжек выдвинул Лев Николаевич, а писатели — Лесков, Гаршин, Короленко, Златовратский и другие — согласились ради дешевизны книг поначалу уступить свои произведения без гонорара; так же поступили и художники — Репин и Кившенко, согласившись бесплатно иллюстрировать обложки книг. В дальнейшем выплата гонорара предусматривалась за счет доходов от ранее вышедших и распроданных безгонорарных произведений.

Осенью в году к Сытину пришел Владимир Григорьевич Чертков с предложением издавать и распродавать книги для народа по цене не дороже лубочных изданий, причем книги нравственного и познавательного содержания Льва Толстого и других известных писателей полностью к печатанию будет готовить он, Чертков.

Но главным и первым между писателями и читателями посредником — издателем и распространителем всей литературы, выходящей под редакцией Черткова, по желанию Льва Николаевича должен быть Сытин…. Иван Дмитриевич охотно, с большой радостью принял такое предложение и решил, не жалея сил и средств, продвигать в народ умную книгу одновременно с лубочными своими изданиями, которые продолжали существовать и выходить в свет.

Сытин знал душу народа, знал его жажду-тягу к умной, содержательной книге, но надо было еще знать и рост грамотности в России. Статистика народного образования подсказала ему утешительные цифры роста грамотности. За тридцать лет число учащихся в сельских школах выросло довольно значительно, а это обещало широкий книжный рынок. В году по всей России было учащихся двести тысяч, а в году учащихся обоего пола насчитывалось два с половиной миллиона…. Не прошло и полугода после того, как Чертков сдал Сытину первые толстовские рукописи книжек для народа, и дело двинулось.

В те дни Толстой писал князю Урусову об удачах начатого дела: В следующем письме тому же адресату Толстой сообщает: Открыт склад, набираются, печатаются и готовятся 10 картинок и 10 книжечек. И сам ездил в Ясную Поляну и в Хамовники. В Хамовниках у Толстого в присутствии Сытина обсуждались с писателями и художниками планы изданий.

Лев Николаевич указывал художникам, какие нужны обложки, какие картины желательны для народа. Художественные рассказы русских писателей на бытовые крестьянские темы расходились отлично. Происходила заминка с продажей книжечек, напоминавших своим содержанием те синодальные листовки, которые обычно раздавались бесплатно в церквах между заутреней и обедней. Одни названия их говорили о том, что Лев Толстой сделал попытку проповедования в народе евангельских истин: Вышли в свет книги иностранных авторов — Гюго, Золя, Анатоля Франса и других.

Об этом Иван Дмитриевич просил Толстого в своих письмах. Будьте добры рассмотреть и пригодные выбрать и затребовать. Я думаю, немного одобрительного найдете из прежних моих изданий, а между прочим я очень рад случаю послать Вам для более близкого ознакомления всю свою серию изданных книг, благоволите дать мне свой любезный совет и не найдете ли тут чего хорошего и плохого.

Благодарю Вас за участие душевное и пожелания. Добрейший Лев Николаевич, живем мы здесь и много хлопочем, время свободного нет, все за делом, хлопот много, но сами не знаем, редко приходится подумать, хорошо ли, худо ли это; иногда думается, что хорошо, вокруг народу очень много, все работают без остановки и все довольны.

Дело идет, вражды и зла, ссоры нет. Разве между собою пьяненькие рабочие пошумят в праздник, но зато в будни очень веселы. Развеселят хоть кого угодно — в мастерских песнями, которые им петь во время работы не воспрещают.

А петь они тоже мастера не хуже Славянского, все горе заставят забыть, да и сами добрее и веселее работают. Вот и все, что мы здесь делаем и не знаем, хорошо ли худо ли, а жить надо. Простите, если что тут есть лишнее. Преданный Вам покорнейший слуга. Лев Николаевич не раз навещал и типолитографию, переведенную с Воронухиной горы в помещение, приобретенное Сытиным на Пятницкой улице. Толстой видел, как бойко и прилежно трудится коллектив наборщиков и печатников, подобранный из молодых ребят, энергичных и задорных, под стать самому Сытину.

Однако в истории развития книжного дела их забывать не следует, хотя бы как явление курьезное, кратковременное, но довольно заметное. Однажды в лавку к Сытину пришел скульптор-художник Микешин, и с ним, опирающийся на суковатый посох, престарелый, дряхлый и полубольной старик с помутневшими глазами.

Микешин полагал, что Сытин знает своего костромского земляка Алексея Феофилактовича Писемского, и потому не познакомил их друг с другом. К их резким и крикливым разговорам долго молчаливо прислушивался старик Писемский, потом, приподняв над головой свой суковатый костыль, сказал:. Все притихли, но без обиды посмотрели на старика, вид которого всем внушал уважение.

Старый писатель тяжко вздохнул, вытер платком глаза и, как вещий пророк, заговорил, пользуясь общим к нему вниманием:. Не бойтесь, палками вас избивать никто не станет. Слушайте и вы, костромич Иван Дмитриевич, вас это касается очень. Тем более, вы мой земляк. А костромичи, как известно, двух царей от смерти спасли: Сусанин — Михаила, некто Комиссаров отвел дуло пистолета, направленное в ныне здравствующего императора…. Доброе и бойкое дело затеял. А главное — в самое подходящее для этого время.

Для того чтобы любить, надо знать его! Знать насущные его потребности и приобретать честным трудом его доверие. Находите ли вы честным свой труд? Лубочной, пошловатой вашей стряпней вы не сдвинете деревню, не поставите ее на путь просвещения.

Тогда зачем же огород городить?.. Но, слава богу, за последнее время наша разночинная интеллигенция хотя и расходится в эстетических понятиях с народом, однако начинает сознавать необходимость образовывать народ и вести его за собой… Воспользуйтесь, Иван Дмитриевич, этим тяготением интеллигенции к народу.

Увидите сами, кого захочет признать народ своим светочем…. В свое время Петр Первый предпринял доброе дело — заменил церковнославянский шрифт более удобным, гражданским. В большинстве своем эти книги печатались в Амстердаме тиражами весьма незначительными и не находили в петровской России должного сбыта, так как грамотные люди тогда были редкостью. В году, в год основания Петербурга, Петру жаловался один амстердамский издатель русских книг, что он терпит убытки, что русские приезжие из Архангельска купцы их не берут: И не только в петровские времена, но и позднее читателей в России почти не прибывало.

И эти книги петровской эпохи не расходились, лежали на складах, и если были нужны, то крайне узкому кругу знатных персон. Спустя полвека после смерти Петра ценнейшие издания лежали, не находя сбыта.

Позднее люди, ведавшие залежами петровских изданий, распорядились употребить их на обертку и на папки к переплетам новых книг. Таким способом было истреблено несколько тысяч экземпляров петровских календарей, ведомостей и указов.

При Екатерине Второй возникло издательство замечательного русского просветителя Николая Ивановича Новикова. Новиков двинул далеко вперед книжное дело.

Способных русских писателей в то время было не так уж много. Новиков также был вынужден издавать в основном книги, переведенные с иностранных языков. Он был не только издателем, но и первым русским книготорговцем. Книги издателя Новикова продавались в его собственных лавках в разных городах империи: За короткий, двенадцатилетний, срок Николай Иванович Новиков сумел выпустить четыреста пятьдесят пять книг.

В большинстве своем это были умные, содействовавшие образованию книги, впервые появившиеся на русском языке. Можно удивляться многогранной издательской деятельности Новикова, оставившего по себе на вечные времена добрую память и ставшего вдохновляющим примером для книжников Смирдина, Плавильщикова, Сытина, Сойкина и других, пользовавшихся в известной мере идеями и опытом этого умного а образованного издателя.

Трудность такого издания невероятна, если принять во внимание, что в то время не было понятия о каталогах и собрать сведения о писателях стоило огромного труда. В словаре значилось триста семнадцать авторов, видное место уделялось Феофану Прокоповичу, Ломоносову, Кантемиру и Тредиаковскому. Сорок епископов, владевших пером, также попали в этот словарь. Но были среди писателей и такие, которые не печатались, но значились в словаре, как авторы рукописных книг, хранившихся в императорской библиотеке.

Новиковские издания, от первой и до последней книги, по своему содержанию и направлению были, разумеется, намного выше нахлынувшего впоследствии лубка; но из-за недостатка грамотности в народе не удалось им проникнуть до глубин деревенских, где в то время еще кое-кто ухитрялся вести свои записи на бересте, торговые сделки отмечать на кожаных бирках и пользоваться шестигранной рубцеватой палкой, заменявшей календарь.

И только, когда мало-помалу стала проникать в деревню грамотность, появилось беспредельное поле деятельности для издателей-лубочников и поставщиков лубочной литературы — авторов, ютившихся в подворотнях, под Никольскими и Ильинскими воротами, где находились издатели-книгопродавцы.

Всякому овощу свое время зарождения, созревания и отмирания. Лубочная картинка существовала с давних, петровских времен и была первой ступенькой культуры для неграмотного народа. Лубочная книжка появилась в народе из рук издателей Никольского рынка и без помех здравствовала четверть века.

Не беру, мне тут что-то новенькое обещал занести Пашка Кувшинов. Вы меня обижаете, Иван Дмитриевич. Так вы и извольте понимать мой добрый умысел…. Ну, ладно, если вам не надо моих трудов, то отнесу Маракуеву, хотя и тот что-то заноситься стал. Напротив сытинской типолитографии трактирчик Тарасова: Причем закуска к водке бесплатная в таком количестве, что посетитель выпьет шкалик и ради остатка закуски — не пропадать добру — просит повторить водочки.

Хозяину то и надо. Сюда частенько из своего заведения забегал Иван Дмитриевич; водкой он не баловал себя, а чайку запашистого цейлонского да с рассыпчатой сушкой мог стаканов полдюжины осилить.

Это известный делец Никольского книжного рынка. Есть готовые вполне и есть в мечтах некоторые. И вот, знаете ли, как моя мечта взыграла и воспылала, у меня надежда сочинить историческую повесть. Уже и заглавие есть: И о чем бы вы думали? О татарских нашествиях на Москву, а тему подсказали действительно березы на Китайгородских и Кремлевских стенах…. Ужели вы думаете, что когда-то господину Загоскину достаточно было увидеть березы на стене и на этом основании сочинять исторические повествования?

В нашем деле главное — заглавие. Попадет книжица подходящая, я ее поверну как хочу, и будьте здоровы…. Кассиров, рассуждая так с издателем, был по-своему прав. Кассиров сам ничего не сочинял и не считал за грех брать любую книгу любого писателя, по своему усмотрению начинал ее перекраивать и вносить поправки, одним словом, обкрадывать: Тургенева — так Тургенева, Лермонтова — так и Лермонтова, а что касается сказок Андерсена — тут уж и сам бог велел ему трубить на свой лад. Такими же были популярные плагиаторы Потапов и Шмитановский — рифмоплеты.

Они даже не пренебрегали древними былинами, переделывали их в грубые лубочные раешники. Но былины еще туда-сюда — достояние, так сказать, общенародное. Они полагали, что для неграмотной деревни серьезную литературу надобно упростить и в таком виде двинуть в народ.

Печатались, с точки зрения здравого смысла, уму непостижимые вещи: Выходил гоголевский изуродованный Тарас Бульба и под таким названием: Но имя Тараса Бульбы становилось час от часу, день ото дня все более популярным среди читателей. К удивлению своему, читатель, в тексте не находит ни Тараса, ни других гоголевских типов. Названия говорят сами за себя: Цензорам вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы в тощих поделках для народа не было ничего противного закону божьему, правительству, нравственности и личной чести гражданина.

В девяностые годы деревенские школы и низшие городские находились в ведении церкви. В средних — сельских и городских — могли учиться только дети богатых родителей и чиновников. В высших школах развитию вольной и здоровой мысли мешали палочная дисциплина, слежка, аресты и высылка. Мысль такая зародилась не случайно: Календарь был куцый, во всех смыслах бледный, печатался мелким шрифтом, а тираж — по тем временам огромный — превышал сто тысяч.

Сытин хотя и пользовался этим календарем, но относился критически к его содержанию. Он сообразил, что умелыми руками можно сделать большое, доброе и выгодное дело — создать свой, сытинский, народный календарь. За советом он обратился к Льву Николаевичу Толстому. Тот поддержал мысль Сытина. Развернули календарь Гатцука, стали разбирать по страницам, что в нем есть необходимое, что ненужное, а главное — чего в нем не хватает из полезных русскому народу сведений. Но учесть и нам надобно указанные на обложке даты, относящиеся к истории календаря: И вот с этого года не кто-либо из русских людей, а чех Гатцук занимается выпуском календарей.

Как тут не сказать, что сам господь осенил мыслью голову Ивана Дмитриевича взять это дело в свои бойкие руки, теперь дело у нас пойдет….

Он обещал нам свою помощь добрым советом. Да и мы понимаем, что такое дело решается сообща. Надо сразу привлечь писателей и знатоков статистики, а часть места отвести рекламе изданий книгопродавца Сытина.

Недостаток календарей Гатцука в том, что они из года в год и по оформлению и во многом по содержанию схожи один с другим, как куриные яйца. Гатцук наживается, ибо никакая конкуренция его не подпирает. Если мы дадим более красочный и содержательный календарь, Гатцук будет вынужден нас обгонять качеством, или ему кончина….

Не таков этот иноземец. На и мы не лаптем щи хлебаем. Авторов найдем хороших, художников тоже, да хромолитография скоро нам так поможет, что дело Гатцука потускнеет перед нашим. Учитывая огрехи его календарей и наше желание отличиться на этом поприще, давайте примемся за составление намётки…. Без этого нет календаря. Имена всех святых и что они означают по-римски, гречески, арабски и по-еврейски.

Мы от такого перечня не отказываемся. Министров и митрополитов мы пропечатаем в списках, а губернаторов и архиереев, пожалуй, не надо…. Списки епископов следует давать. Им будет приятно, а через духовенство в приходах они будут ратовать за такой календарь.

Скажем, сравнение иностранных денег с монетами русскими, многие мировые статистические данные; меры весов, сведения об иностранных державах, о движении пароходов и поездов — все это надо! Легко сказать — счастливое! Или раскроется важный заговор в одном из европейских государств….

Его и Петр Великий почитал. Брюсов календарь, Петром утвержденный, живуч и долголетен. Его лубочники издавали, он и нам пригодится. А вот в чем же против Гатцука мы расширимся? Я думал об этом, да и граф Лев Толстой мне подсказывал: На каждый месяц по две статьи с иллюстрациями: Верхний ряд будет готовить Фелицын, второй ряд — вы, Полушин.

Так ладно и будет. И чтоб ежегодно разное, без повторений. Он еще, пожалуй, рассердится, если сказать ему, что земля есть шар. А говорить ему об этом надо! Для служащего, чиновного и торгового читателя заведем такие отделы: Оживим календарь публикацией гравюр с новых картин знаменитых художников…. А лубок — это не живопись и скоро изживет себя. Да и пора ему застрять. Приложения к календарю будем печатать с лучших образцов живописи.

Они-то и вытеснят лубочные картинки. Хромолитография — это чудо…. Первый календарь на год был отпечатан в году и пошел большой партией на Нижегородскую ярмарку. Художник — академик Касаткин сделал к календарю такую обложку и приложение, что рядом с сытинским календарем гатцуковский помертвел. На обложке — богатырь в латах с пером и грамотой; в отдалении Кирилл и Мефодий — просветители славян, внизу ребенок поддерживает первые две медали, которыми на выставках уже был отмечен Сытин.

На премиальной картинке — пожар Москвы года. На фоне пожара изображен седой купец в меховом тулупе, говорящий: Весь тираж календаря быстро разошелся. Сытин торжествовал, а его помощники уже готовили следующий выпуск. Не обошлось, конечно, и без неприятностей. Мировая статистика подвела Ивана Дмитриевича: В календаре было сказано, что плата за рабочий день в Америке — 7 рублей 50 копеек, в Англии — 7 рублей, в России — 70 копеек, в Китае — 9 копеек.

Полушин сообщал об этом в календаре, не ожидая неприятностей. Цензура проморгала, и ответственный издатель Сытин был вызван пред грозные очи начальства. Сообщая такие сведения, вы искусственно возбуждаете недовольство рабочих в России!..

Во что обошлось Сытину объяснение по этому поводу — история умалчивает. В получении куша никогда ни в какие времена начальство расписок не оставляло. Однажды — это было уже в году — Гатцук, в связи с пятидесятилетием со времени гибели Пушкина, на страницах своего захиревшего календаря решил высказать затаенную злобу на Сытина по поводу его издательской деятельности.

Первым заметил это Полушин. Тщательно просмотрев календарь Гатцука, Полушин подчеркнул в нем одно место и показал Сытину:. Календари мои ему не по вкусу. Но это же не деньги. Это пожелтевшие листья на осеннем ветру. И если жалею, то лишь о том, что поздно купил акции на все это предприятие.

Знаю, что репутация Маркса, как издателя, среди подписчиков-читателей не подмочена…. Однажды Иван Дмитриевич был у Горького, проживавшего на Кронверкском проспекте, недалеко от особняка Кшесинской, где находился штаб большевиков. Горький и Сытин вместе пришли слушать выступление Владимира Ильича, выступление, ставшее историческим. Волгарь, родом из Симбирска. Самый значительный теоретик революционного марксизма. И от вас слыхал, и от Саввушки Морозова слыхал о Ленине.

Давайте, Алексей Максимович, протолкаемся поближе к особняку. Они остановились на проталине под обнаженными деревьями. Горький был в длинном ватном пальто, в калошах, поправлял на шее шарф и часто кашлял. Грудь давит и кашель одолевает. Питерская весна не по мне. Хотя такой революционной весны я ждал всю жизнь…. Толпа перед особняком росла. Подходили большими колоннами демонстранты. Ленин чуть заметно картавил. Он говорил горячо, взволнованно, сопровождая живую речь отрывистыми жестами.

Ленин говорил о внешнем и внутреннем положении России и призывал трудовой народ бороться за социалистическую революцию…. Высокого роста, обросший бородою солдат, в потрепанной расстегнутой шинели, стоял впереди Горького и Сытина.

Сняв папаху, чтобы лучше было слышно, солдат внимательно прислушивался, улавливая отдельные фразы. И вдруг, неожиданно для близко к нему стоявших, проговорил:. Дай бог ему повозничать, вывезет Россию изо всех ухабов. А где ему тяжеленько будет, мы подмогнем…. Развивая свои тезисы, Ленин говорил о путях революции, о ближайших ее задачах, о судьбах рабочих и крестьян.

Горький не мог дослушать до конца. Он, переминаясь с ноги на ногу, наклонившись, тихонько сказал Сытину:. Я плохо себя чувствую, а завтра речь Ленина прочтем в большевистской газете…. Пейте чай без меня. Горький, подняв воротник и нахлобучив на лоб шляпу, опираясь на палку, пробиваясь через тесные ряды публики, пошел на Кронверкский.

Сытин вернулся на квартиру Горького позднее. И не до чая ему было. Речь Ленина произвела на него потрясающее впечатление. В раздумье долго и окаменело стоял он у окна и смотрел, как в вечерней темноте по Кронверкскому проспекту проходили с песнями рабочие.

В тревожные, наполненные чрезвычайными событиями дни семнадцатого года Сытин непрерывно ездил из Москвы в Петроград и обратно. Настолько уж разве стала негодной, что даже Керенскому противна…. Закрытие этой газеты в тот день — 29 августа года — Александр Блок отметил в своем дневнике:. Я бы выслал еще всех Сувориных, разобрал бы типографию, а здание в Эртелевом переулке опечатал и приставил к нему комиссара: Сытин не сочувствовал Суворину, державшему ставку на Корнилова, и не радовался постигшему его горю.

И удивляться не приходится — время такое: Подписка по ранее установленным ценам прошла в убыток.